Норильские лагеря
Семья Батаевых, что проживала в селе Солонешном
Алтайского края, была большой – 40 человек. Старшие из девяти сыновей
Дмитрия Батаева, уже женились, в том числе Иван, отец моей собеседницы
Любови Ивановны Агеенко. Люди они все работящие, в хозяйстве всегда
достаток, были коровы и лошади - целое богатство по тем временам.
А потом пришёл 1929 год, год «великого
перелома». Обычная история: нашлись в селе бездельники-завистники,
положившие глаз на хозяйство Батаевых. И попали они под раскулачивание –
местные активисты вычистили всё подчистую, всех коров порезали, мясо
поделили. Дед Любови Ивановны оказался не робкого десятка – вместе с
несколькими односельчанами, вооружившись обрезами, дал отпор
грабителям. Что было дальше, догадаться нетрудно. Вызванные регулярные
отряды НКВД настигли беглецов на перевале, где они все и полегли.
А через несколько лет наступил черёд и девятерых
сыновей Дмитрия Батаева. Младший, Кирилл, оказался в ту лихую годину у
родни в другом селе, потому уцелел. Он-то через много лет и поведал Любови
Ивановне, что произошло: её отец с матерью так и не рассказали многого до
самой смерти – мало ли что.
Лишь трое из братьев переживут годы «Большого
террора», остальные сгинут бесследно. Жарким июльским днём 1937 г.
на покос, где работали сельчане, приехал человек, заявил, что всех мужчин
срочно вызывают в село. Кто в чём был – в одной рубашке, без обуви –
вскочили на лошадей и уехали. Больше их никто не видел. Среди прочих
женщин осталась без мужа беременная Марина Потаповна Батаева. Уже
потом она узнает: увезли её Ивана в вагоне, набитом так, что люди ехали
стоя, прижавшись друг к другу. 16 ноября 1937 г. он был на Норильских
никелевых рудниках. А вдогонку ему неслось постановление судебной
«тройки», принятое задним числом: 8 лет строго режима плюс
восемь лет поражения в правах. Было тогда такое правосудие: собирались
члены особого совещания – председатели обкома партии, облисполкома и
начальник местного НКВД – и выносили приговоры. Кстати, когда в 60-е годы
Любовь Ивановна с сестрой посмотрели в архиве дело отца, там лежал
только один чистый лист бумаги. Не было ни протоколов допросов, ни
приговора – ничего!
Через полгода после ареста отца родилась Люба.
– Меня тайно окрестили, – вспоминает Любовь Ивановна, -
для этого приехала игуменья, скрывавшаяся по глухим таёжным заимкам.
Одно это влекло за собой статью, не говоря уже об арестованном отце.
И Марина Потаповна с двумя дочерьми, не дожидаясь
неизбежной развязки, бежали из села в аил горных алтайцев, где прожили
военные годы. «Мы, малыши, сопливые, полураздетые, бегали по
селению, я до семи лет не знала вкуса яблок, и все же вспоминаю это время
как самое счастливое. Алтайцы были замечательными людьми,
добрейшими».
Всё это время отец работал в лагере под Норильском, на руднике
«Угольный». Восемь лет – от звонка до звонка – Иван Дмитриевич
бурил руду, засорив себе легкие. Наконец в ноябре 1945 он вышел на
поселение, продолжая работать механиком на том же руднике.
По окончании войны Марина Потаповна стала искать мужа,
выйдя из своего «убежища». И её с двумя дочерьми отправили по
этапу в Норильск, на барже.
- Ехали мы практически без всего, была одна подушка,
котелок и старенькая швейная машинка. Даже одежды запасной не было.
Хлеб и похлёбку, правда, выдавали, и как нам это казалось вкусным! –
вспоминает Любовь Ивановна.
Попав на поселение, семья первое время сильно
голодала. На работу мать не брали – подай справку с прежнего места, а где
её взять, если в горах прятались? Вот и пришлось Марине Потаповне стирать
одежду заключенным за кусок хлеба или продукты. Потом жизнь понемногу
наладилась: ей удалось устроиться уборщицей, дочки в школу пошли и стали
приносить хлебные карточки, на которые семья жила.
- Нас переселили в другой барак, самый комфортный: одна
комната всего на три семьи. Перегородили – и все счастливы. Это считалось
лучшим жильем в посёлке. А до этого жили в общем бараке с нарами: на
верхних – дети, внизу взрослые.
Вокруг посёлка – тундра. И лагеря, лагеря… Контингент
разный – обыкновенные зэки, политические. А после войны стали прибывать
эшелоны с теми, кто жил на оккупированных территориях. Была и
интеллигенция: «сидевшие» профессора читали лекции прямо на
нарах, и молодёжь заслушивалась, даже солдаты из охраны подходили.
Я знаю, многие, как только освободились, поступили в
московские вузы благодаря лагерным профессорам.
В Норильском театре работал Иннокентий Смоктуновский –
гардеробщиком, а потом осветителем. Но для нас, девчонок с рудника, и
гардеробщик в театре – лицо знаменитое. Привезут нас на спектакль, мы
одежду сдаём, верещим с Кешей, а он наши пальтишки поближе к батареям
вешает.
Позже смотрела какую-то киносказку (это ещё в
пятидесятые годы) и вижу – Иннокентий! Вот здорово. С тех пор смотрела все
его фильмы, радовалась за нашего Смоктуновского.
А какие у нас в школе были учителя – заботливые, внимательные, они ко
всем относились равно, и не потому что сами репрессированные. Да и мы,
дети, никогда не делились на «чистых» и «не чистых»,
«свободных» и «врагов». В нашем классе, к примеру,
училась Юля Терпогосова, дочь главного инженера Норильского комбината,
Валя Тюрина, её отец – начальник лагеря! Так мы к ней в гости ходили, а
жила её семья в двух комнатушках деревянного дома, что стоял напротив
нашей «хаты». Никто не дразнил, не обзывал, друг у дружки
домашние задачки сдували, вместе песни пели, веселились – как все дети.
Нет, конечно, я не хочу сказать, что наша жизнь была раем, - вспоминает
Любовь Ивановна. – Болели много, сильно страдали от цинги – витаминов не
хватало. Поэтому давали нам в день по ложке красного вина, чтобы
«силы укрепить». Ходили в тундру, бруснику собирали.
В школу и обратно (а это несколько километров) ребята из
посёлка ходили только вместе. Парни-старше- классники охраняли малышей
и девчонок. Ведь идти приходилось через коксовый завод, где работали
«урки», не раз пытавшиеся приставать к девушкам. Довелось Любе
увидеть, как рушатся стены недостроенного комбината, и несколько дней,
идя по дороге в школу, дети слышали стоны погребенных под руинами.
Сколько их тогда погибло? Многое видели детские глаза, но боялись
спросить. А взрослые молчали. И будут молчать потом, уже после
реабилитации, боясь за себя и детей. Глубоко засел тот страх в людских
душах.
- И все-таки, хочу сказать, насколько люди в поселении
были порядочными по отношению к нам, детям, - говорит Любовь Ивановна, –
ни разу в нашем присутствии не было бытовых ссор, не было курения и
матерщины. Наоборот, нам говорили: учитесь, старайтесь выйти в люди, и
помните, жизнь – не только норильские лагеря. Почему же сегодня люди
настолько озлоблены? Одна женщина мне говорит недавно: не была бы
виновата, не сидела бы. Это я-то, которая в момент ареста отца еще и не
родилась!
Окончив 7 классов (больше детям «врагов
народа» не полагалось), Любовь устроилась работать на рудник
помощницей диспетчера. Но тут наступило 5 марта 1953 года. Не слышала
Люба антисоветских высказываний и проклятий, не было и рыданий – смерть
вождя встретили поселенцы спокойно. А потом пришло освобождение. В 1956
году семья Любови Ивановны выехала из Норильска. По совету работников
НКВД Люба, только что выйдя замуж, вписала в свою биографию данные
родителей мужа – во избежание лишних вопросов. «Как я была
благодарна этим людям из органов: и правда, устраиваюсь на работу,
смотрят, откуда приехала, и спрашивают: «Вы что, сидели?»
В 1958 году пришла реабилитация: Иван Дмитриевич получил, наконец,
свидетельство о своей невиновности. Получил, уже будучи инвалидом I
группы. А саму Любовь Ивановну признали пострадавшей только в 1996 г.
– Вот, бывает, приходит подруга, как начнём вспоминать
своё детство, я болеть начинаю. И всякий раз молю: Господи, обнеси
стороной, чтобы ни внукам, ни правнукам нашим не досталось того, что
хлебнули наши родители и мы насмотрелись!
Эдуард ОРЕШКИН.
|
